|
него дня — любые исторические конфронтации как со сменявшимися чуждыми культурами ассирийцев, вавилонян, персов, греков, римлян и проч., так и со склонным к ассимиляции большинством собственной группы.
Обособляющий пафос чистоты обращен не только против собственного народа, он обращен и против собственной душ и. Предписания амиксии, несмешения с жителями той земли, не были бы столь резкими, заповеди изгнания и истребления столь жестокими, если бы они не были направлены на «хана- анца в собственном сердце». Вся идеология отмежевания и обособления заостряется в метафорике брака, табу прелюбодеяния и соблазна. Отступничество — это уступка соблазну, а обособление мотивируется страхом поддаться соблазну. Страху перед собственной податливостью перед соблазном соответствует «ревность» Яхве, который стремится запереть и оградить свой народ, как восточный супруг. Потенциал насилия, заключенный в этой фигуре воспоминания, никогда, подчеркнем это со всей энергией, не выходил на поверхность в монотеистических движениях Израиля и иудаизма; но он играл свою роль в движениях отделения, освобождения и (прежде всего) колонизации, которые в позднейшие эпохи—так же как, например, пуритане, переселившиеся в Северную Америку, или буры в Южной Африке — черпали свое представление о себе и обоснование своих прав в этой фигуре воспоминания.
П. РЕЛИГИЯ КАК ПАМЯТЬ О ПРОШЛОМ: ВТОРОЗАКОНИЕ КАК ПАРАДИГМА КУЛЬТУРНОЙ МНЕМОТЕХНИКИ
Следующий раздел нашего исследования культурной памяти представляет собой рискованное предприятие; начнем с нескольких слов в пояснение и оправдание. Мы намерены рассмотреть один из обосновывающих текстов еврейской и христианской религии под чисто культурно-теоретическим углом зрения, полностью отвлекаясь от истории религии и богословия. Нас интересует Пятая книга Моисеева, Второзаконие, как текст, основывающий новую форму коллективной мнемотехники, которая для тогдашнего мира была чем-то абсолютно новым и обосновывала не только новую форму религии, но заодно и новую форм)' культурной памяти о прошлом и идентичности. С точки зрения теории культурной памяти новым в этой религии является не столько ее содержание (монотеизм и иконоборчество), сколько ее форма. Она образует всеохватывающий контекст, который в крайнем случае позволяет обойтись без сравнительно «естественных» условий коллективной и культурной памяти. Такими естественными условиями являются царская власть, храм, территория как институты и понятия, которые обычно считаются необходимыми и потому «естественными» стабилизаторами культурной памяти, «lieux de m?moire» и «внешними опорами». Все эти места переносятся теперь с помощью новой мнемотехники извне вовнутрь, преобразуются в воображаемое и духовное, так что возникает духовный «Израиль», который может находиться везде, где группа людей собирается, чтобы оживить воспоминание о нем изучением священных текстов. Этот процесс дематериализации и интериоризации мы описали в предыдущем разделе с внешней стороны — как процесс записи и построения канона, и попытались средствами исторической реконструкции локализовать его в политической и социальной истории Израиля. Библейские же тексты освещают его изнутри, особенно эксплицитно — книга Второзакония. Здесь развивается культ памяти о прошлом, основанный на разделении идентичности и территории. Самое важное во Второзаконии — это трудно исполнимое требование, в Земле Обетованной помнить о тех связях, которые были заключены вне этой земли и локализованы во внетерриториальной истории: Египет — Синай — пустыня — Моав. Самые основные «lieux de m?moire» лежат за пределами Земли Обетованной. Тем самым обоснована мнемотехника, которая обеспечивает возможность помнить об Израиле вне Израиля; применительно к историческому месту этих идей это означает: в Вавилонском пленении не забывать о Иерусалиме (Пс. 136.5 Кто сумел не забыть в
Реклама
адаптер кнопок руля
|
